Виталий Каплан (vitaly_kaplan) wrote,
Виталий Каплан
vitaly_kaplan

Categories:

Мой дед

Раз уж я начал фоторазговор о своей семье, то самое время рассказать о другом моём дедушке, мамином отце. Мама написала о нём воспоминания, и мне кажется, это было бы интересно не только для членов семьи. Да, конечно, ее записи могут показаться несколько сумбурными - но то и ценно, это живые воспоминания, без всякой литобработки. Будут и фотографии, в основном дореволюционные.

 
Инна РОВИНСКАЯ

ПАПА

Папа родился в 1891 году в маленьком городке Фастове, на Украине, недалеко от Киева. Что-то непонятное связано с его рождением — кажется, его забыли зарегистрировать, и впоследствии он пользовался документами кого-то из семьи. Борисом он стал в армии.

Когда папе было шесть лет, от родов умерла его мать. В семье кроме папы были дети: Хая, Ася, Беня, Ева. Из них я видела и знала только Асю и Хаю. Родившаяся девочка оказалась неполноценной. Её назвали Ривой. Всю жизнь она прожила в семье своей сестры Хаи. Отец, оставшийся с кучей ребятишек, вскоре женился на женщине, у которой было двое своих детей — Нунык (Ушер) и Гитл. Её называли "вторая мать". Пошли общие дети: Эстер, Соломон, Фрой, Давид, Матвей... Впоследствии Эстер и Соломон жили в Киеве, Фрой — в Риге, Давид эмигрировал в Америку, а про Матвея я ничего не знаю. Папина сестра Ася тоже жила в Киеве, а Хая — в Донецке.

Жили бедно, зимой на улицу дети не выходили — нечего было надеть. Когда папе было лет девять, он нашёл какое-то стёклышко, приставил к глазам и впервые увидел, что на ходиках есть стрелки. Мне кажется, что и Ася, и Хая тоже были близорукими. В их большой семье все считались родными братьями и сёстрами, независимо от того, какая кровь в ком течёт. Папу все очень уважали, как старшего брата. И всё же однажды, уже в Киеве, тётя Ася пыталась заявить, что она роднее папе, чем, например, Эстер.

После смерти "второй матери" дед мой женился в третий раз, но его и его жену в гражданскую войну повесили петлюровцы.

Папа рано пристрастился к чтению. Особенно любил он редкую в те годы фантастику, приключения, любил Луи Буссенара, но самой любимой его книгой на протяжении всей жизни были "Три мушкетёра" Дюма. В играх со своими сверстниками он всегда был Атосом. Как он был счастлив, когда прочёл впоследствии "Двадцать лет спустя" и "Десять лет спустя"! У нас дома этих книг не было, их невозможно было достать. Я читала в своё время только взятые в библиотеке. А вот "Виконт де Бражелон" на французском языке, небольшие такие жёлтые томики, до войны у нас был. Была у нас, тоже до войны, большого формата "Книга джунглей" Киплинга, "Граф Монте-Кристо" Дюма. Помню иллюстрацию из этой книги — Мерседес сидит на камне, обхватив руками колено, и смотрит в море. Почти все наши книги после того, как в наш дом во время войны попала фугасная бомба, разрушив его, пропали, в том числе и эти.

По гимназическим учебникам папа учился дома. Ему были сложны арифметические задачи — он решил подряд все задачи из учебника и в дальнейшем не испытывал никаких затруднений. Ему очень нравились логические задачи, они печатались в тогдашних журналах. А однажды, когда одну из них он не смог решить и много думал над ней, во сне к нему пришёл ангел и подсказал решение. Папа очень хорошо знал Тору, читал на древнееврейском языке, знал церковнославянский. Он изучил Библию (Ветхий и Новый Завет), и когда мы жили в Омске, вечерами при коптилке пересказывал нам с Майей, моей двоюродной сестрой, дочерью маминой сестры Годы, библейские сюжеты. В гимназии в г. Златополе папа учился только один год — последний. И закончил учёбу с золотой медалью. После гимназии он очень прилично знал немецкий и французские языки. Кроме того, понимал по-польски и очень жалел, что не знал арабского языка.

1907 год, Фастов. Дед (слева) со своим приятелем. Фотографируются в фотоателье.
32,91 КБ

За день до того. С подругами.
38,80 КБ

1909 год, Фастов.
33,18 КБ

1912 год, Фастов. Выпивают, однако...
35,48 КБ

Папа мечтал быть врачом, но его отец был против. И тогда папа чуть ли не пешком ушёл в Киев и поступил на медицинское отделение Киевского университета. Сложно ему было из-за плохого зрения запоминать препараты. Но он справился с этим. Судя по фотографиям, у него было много друзей, знакомых девушек ("Дарю свою пiку, чтоб не забыл до вiку", "Симпатичнейшему Ровинскому в память приятно проведённых вечеров" и т.д.). Он мог много выпить, но никогда не был пьяным. Увлекала его тяжёлая атлетика. Плавать папа не умел совсем, а про его отца говорили, что он чуть ли не ходил по воде.

1912 год. Киев. Фотоателье. На заднем плане, естественно, роспись по стене.
23,28 КБ

Киев, 1914 год. Окончание университета.
22,01 КБ

Сразу после окончания медицинского курса папа попал на фронт — шла Первая мировая война. У нас много фотографий, где он в военной форме.

1915 год. С коллегами - военными медиками.
48,24 КБ

1915 год, Житомир. С начальником.
29,54 КБ

1916 год, Житомир. С сослуживцами.
22,49 КБ

Однажды он попал в плен, но ему удалось убежать. После революции он был врачом в отряде Щорса. У меня есть очень много документов тех времён — послужные списки папы в царской армии, справки всякого рода, например, о содействии ему во время гражданской войны в поездках по разным городам Украины как важной персоне и пр.

1918 год, Киев. С милыми дамами.
29,82 КБ

В двадцатых годах папа работал в Военной академии им. Жуковского, а потом — участковым врачом поликлиники №13 на Петровском бульваре. Когда мама впервые пришла в папину комнату на Садовнической улице, дом 40, кв. 2, она удивилась — все крупы висели в мешочках на гвоздиках, прибитых к стене. Оказывается, так он спасал продукты от мышей. При мне никаких мышей не было и в помине.

Осень 1931 года. С женой, Софьей Давыдовной.
36,31 КБ

— Значит, теперь я Равинская, — сказала мама, когда они вернулись из загса в марте 1924 года.
— Не Равинская, а Ровинская, — закричал папа.
И я в своей подписи как-то подчёркиваю, что после "Р" идёт "о". Папа считал, что фамилия наша от города Ровно. Нам не приходилось встречать своих однофамильцев, но однажды к папе на приём в поликлинику пришёл молодой парень по фамилии Ровинский и сказал, что он из Подмосковья и что у них полдеревни Ровинские.

На втором этаже нашего дома до войны жила семья Лерманов. Абрам Борисович Лерман, инженер-механик, как говорится, инженер от Бога, стал лучшим другом папы. Они очень много общались. Фаина Израилевна дружила с моей мамой.

17 ноября 1924 года у мамы с папой родилась Леночка. Умерла она в возрасте шести лет от туберкулёзного менингита. Кажется, она заразилась от какой-то родственницы Лерманов. 

А потом, в 1932 году, родилась я.

У Лерманов было два сына, Витя — он родился 16 ноября 1927 года и Ляля (Александр), мой ровесник. С Лялей мы дружили, много времени проводили вместе, какое-то время вместе ходили в детскую группу. Детских садов тогда или не было, или их было очень мало, и создавались платные детские группы у кого-нибудь на квартире; причём каждый ребёнок приносил с собой свою еду. До войны мы с Лялей успели закончить первый класс, но в разных школах.

Когда в два года я заболела, и никто не мог понять, что со мной происходит, папа первым определил, что у меня детский полиомиэлит, и сразу началось лечение — ванны и массаж. И в четыре года я уже снова могла ходить. Рассказывали, что я была совсем маленькой, когда увидела, как папа приобнял за плечи мамину подругу Любу. Приревновав, я заявила:

— Она сама умеет стоять!

Сентябрь 1936 года.
28,97 КБ

До войны мы с папой гуляли, ходили в кино на "Доктора Айболита", в магазин, где продавались ёлочные игрушки. Мне хотелось брать с собой на прогулки свою куклу. Папа был этим недоволен: очень скоро эту куклу приходилось нести ему. Он рассказывал, вернее, придумывал нам с Майей как-то на даче, как мы будем жить дальше, например, а это было в году 1939-м или 1940-м, что будет война, когда мне минет 16 лет. А я договаривалась, что меня ранят, ему приходилось соглашаться, что меня ранят в руку.

Часто долгими вечерами папа с Абрамом Борисовичем и его братом рассуждали (всё это до войны) о внешней и внутренней политике страны, многое предугадывали. После войны с Абрамом Борисовичем и Фаиной Израилевной виделись редко, они жили в Щербинке, под Москвой. Витя закончил геолого-разведочный институт, а Ляля 7 июня 1943 года умер в Новосибирске от нарыва в горле.

Не помню, чтобы папа читал мне, я сама научилась читать в пять лет, а до этого различала "Правду" и "Известия". Перед тем, как мне предстояло идти учиться в первый класс, папа на листке бумаги писал карандашом письменные буквы, а я чернилами их обводила. У папы была тетрадь, в которую он записывал, какие книги он читал и какие театры (редко) и концерты он посещал. Как-то он рассказал о прочитанной фантастической книге, в которой говорилось, что весь мир завоюют китайцы. В финскую войну его было призвали в армию, он даже ходил в военной форме, но потом отпустили — с его зрением минус 16 диоптрий признали негодным.

Не очень часто до Отечественной войны приезжали к нам в Москву родственники и жили у нас какое-то время: папин брат Фрой из Риги, сестра Эстер из Киева, племянники Абрам и Сёма, сыновья тёти Хаи, из Сталино . Я всегда радовалась гостям. Папа доставал бутылку водки с лимонными корочками — она хранилась от приезда до приезда гостей — и выпивал с родственниками по рюмке. Совмещая свои командировки с покупками, гости приносили какие-то вещи, галоши, которые очень интересно пахли. Особенно папа был близок со своей сестрой Эстер. Когда-то она была портнихой, а потом, закончив пединститут, преподавала в школе физику и математику. Я звала её Эстра, а когда к ней обращались Эстерка, мне сочетание звуков каждый раз ассоциировалось с треском раскрываемого веера. Это Эстер заметила, что папа ходит на работу со старым-старым, потёртым портфелем, и купила ему новый. Сын Эстер Виля приезжал к нам до войны проездом — ладный молодой военный в белом полушубке, младший командир.

— Представляете, я отдаю команды, и они их выполняют, — удивлялся он.

В Отечественную войну он был убит.

Фрой преподавал в Высшем лётном училище Риги, а когда-то делал кровати. И он смастерил мне хорошую кроватку для моей куклы.

Всё это было до войны. После войны мы с родственниками со стороны папы виделись редко, наш дом разбомбили, у нас долго не было своего угла...

В свою очередь летом 1946 года я была в Риге у Фроя, в 1947 и 1948 годах — у Абрама, он жил тогда за городом в рабочем посёлке. Несколько раз я бывала в Киеве у Эстер, жила всегда у неё, а после обеда мы ходили в гости к тёте Асе, она и дядя Соломон жили в одной квартире, причём было необходимо пообедать у тёти Аси ещё раз тоже. Однажды, когда я гостила в Киеве, было 2 сентября, день рождения дяди Якова — мужа Эстер. Собралась за столом вся большая родня, и я присутствовала на этом празднике с большим удовольствием.

До войны к нам иногда приезжал сын тёти Гитл Яша — высокий красивый молодой человек, замечательный механик. Во время войны он воевал, попал к немцам в плен и чудом уцелел, а потом оказался в нашем лагере. Однажды я посылала ему в самом начале пятидесятых годов деньги в этот лагерь. Не знаю, получил ли. Когда после смерти Сталина Яша смог вернуться домой в Киев, один день он проездом провёл у нас в Москве. И когда вечером погасили свет, и стало темно, Яша был несказанно счастлив — долгие годы ему приходилось спать при включённом электричестве.

После войны мы, по мере возможностей, посылали Эстер в Киев необходимую им гречневую крупу. Использовали разные оказии. Однажды мне пришлось поехать в Подмосковье (кажется, в Малаховку) — там продуктовые посылки принимались. Нам в Москве удавалось доставать эту крупу, когда мы выигрывали на работы продовольственные "заказы" — так назывались наборы из дефицитных продуктов, в состав которых иногда входила и гречка.

Фрой перед выходом на пенсию имел звание полковника авиации. Его старший сын Владик, кандидат технических наук, живёт с семьёй в Санкт-Петербурге, жена Фроя, ей 85 лет, и младший сын Миша, инженер, в Риге. Абрам стал главным инженером большого азотного завода в Донецке, Сёма — инженером по угледобыче и тоже занимал высокую должность. Сын Абрама Женя, кандидат технических наук, живёт в Донецке. Также в Донецке живёт дочь Абрама Инна, давно уже прабабушка в свои 66 лет. (бабушкой она стала в 37). Фроя и Абрама уже нет в живых. Остальные папины родственники, те кто живы, сейчас за границей.

Помню, что до войны к нам в гости иногда приходил папин знакомый Наум, он был горбатый, приносил какие-то чрезвычайно вкусные конфеты, которые я потом нигде не видела, но помню их вкус. Однажды Наум принёс пергамент — неправильной формы кусок белой кожи телёнка, на которой фиолетовыми чернилами было написано что-то еврейскими буквами. Папе это было очень интересно. Иногда появлялись дальние родственники по фамилии Косые, чтобы держать у нас какие-то свои вещи — они жили в общежитии, где всё воровали. По-моему, родство было со стороны “второй матери”.

Мы втроём, во всяком случае, после войны, ходили в гости к Гене Шлуглейту — в день его рождения, 2 января. Отец Гени когда-то был антрепренёром в театре Корша, артисты которого впоследствии перешли во МХАТ и Малый театр, многие из них стали народными артистами. Мама дружила с матерью Гени и знала Геню с его рождения (он родился в 1907 году). Сам Геня был математиком, одно время подвизался на телевидении. Жизнь у него как-то не удалась, а свой день рождения он всегда отмечал. Последний раз я видела его в 1975 году, когда к нему на день рождения мы приходили с Витей и Борей. Потом мы изредка перезванивались с ним до его смерти. Бывали мы в гостях и у Любови Исаевны Гурвич, тоже после войны; её муж был фармацевтом и подарил нам свою книгу о несовместимости лекарств. Эта Любовь Исаевна была племянницей очень близкой маминой знакомой, которая с дочерью Леной и мужем Лены художником Мишелем жила в Париже. Навещали мы мамину подругу Любу. И, разумеется, часто бывали в гостях у маминой сестры Годы.

Когда началась Отечественная война, мы были эвакуированы в Омск. Папа работал в больнице где-то далеко, а потом в Наркомземе (эвакуированном из Москвы), чтобы мы имели возможность вернуться в Москву. Вечерами при свете коптилки он много рассказывал нам с Майей, в основном сюжеты из Библии.

Папа сказал, что мы с Майей должны выучить какое-нибудь стихотворение Пушкина или Лермонтова, которое не проходят в школе, и я выучила пушкинское:

Дробясь о мрачные скалы,
Шумят и пенятся валы…


И помню его до сих пор.

А Майя выучила стихотворение Лермонтова, где есть слова "не тоскует над рекой // лишь один из всей станицы // казачина удалой".

Когда мы вернулись в Москву, то, так как наш дом разбомбили, жили у маминого брата, долго, с 1944-го по 1952-й год, а потом получили свою комнату 10,5 м2, вместо прежних 36 м2, на той же улице, что и до войны, и были счастливы. Когда мы жили у Никитских ворот у маминого брата, он направлял всех своих знакомых к папе в поликлинику лечиться. Они приходили и ждали, когда папа их вызовет. Разумеется, всё это было бесплатно.

Папа очень много читал — и художественную, и медицинскую литературу. У нас до сих пор сохранились его медицинские книги, в основном, довоенные, а журналы "Клиническая медицина" и "Врачебное дело" он брал в библиотеке. И делал выписки в тетради, они до сих пор у нас есть. В свою поликлинику № 13 папа подарил каким-то образом сохранившуюся нашу "Медицинскую энциклопедию", довольно много томов. В последние годы он из-за плохого зрения работал не участковым, а дежурным врачом. И больные стремились попасть именно к нему — он был очень хорошим диагностом. И очень часто работал в военкомате, смотрел призывников.

Однажды в 50-х годах мы вдвоём услышали по радио выступление одного учёного о необыкновенных вещах — о столбе из чистого железа, которое не окислялось, о линиях Наска, каких-то интересных развалинах и т.д., и были потрясены. И книга Мензела о летающих тарелках у нас тоже была. И об этом мы беседовали. Всё необычайное нас с ним очень интересовало, мы много говорили на эту тему. Хотя почти все наши книги в войну пропали, каким-то образом у нас опять стали появляться книги (тогда, в 40-х — 50-х гг. их не было так много в магазинах, как сейчас). Новые книги были у нас о приключениях, географические, о животных, художественная литература. Папа всегда говорил, что нельзя жалеть деньги на учебники, даже если они и дороги. И я, если удавалось, покупала такие учебники. Папа говорил маме, что он начинает произносить фразу, а я её заканчиваю, что мы очень близки по духу.

Музыкального слуха у папы не было совсем, однако, у него были любимые песни — до войны "Полюшко-поле", "Всё ты найдёшь у испанки, красавицы южных морей" и "Только сольдо, только сольдо нам дадите, — всё исполним в тот же миг", а сам он напевал по утрам "Мама, мама, что я буду делать, у меня нет зимнего пальто" (и я его очень жалела). После войны ему очень нравилась песня "И было три свидетеля, три друга у невестушки".

Костюмы папа не любил и никогда не носил, — у него были френчи, которые застёгивались до самого подбородка.

Когда знакомые показывали папе фотографии, особенно детские, он всегда расхваливал их, говорил, какие они хорошие и как ему нравятся.

Мне папа говорил, что читать в троллейбусе вредно для глаз из-за тряски, и я до сих пор в троллейбусе никогда не читаю, а вот в трамвае и метро читаю, когда удаётся сидеть.

Тяжело было, когда появилось "дело врачей", очень напряжёнными были эти месяцы. Когда папа работал в вечернюю смену, утром он долго спал, и будить его не полагалось. Но когда передали по радио, что врачи не виноваты, я не выдержала и разбудила его, и мы вместе радовались.

Каждый месяц в определённые им установленные дни, например, по пятым или десятым числам, папа покупал крупы или сахар. Однажды папа с торжеством принёс большое, тяжёлое шерстяное одеяло розового цвета. Сейчас оно у нас на даче, и я им укрываюсь в холодные ночи. Не помню, чтобы папа и мама когда-либо ссорились, повышали голос друг на друга. К концу жизни он вдруг стал называть маму Сонечкой. Очень любили и уважали его мои тёти, мамины сёстры, Майя. Когда Майя и Дода в 1937 году одни приехали из Биробиджана в Москву, от станции до нашей дачи, которую мы тогда снимали на Клязьме, папа нёс Майю на плечах. (На станцию Клязьма из Москвы Майю привезла наша тётя Беля). Когда Майя училась в институте, папа давал ей и даже её подруге Маше справки о болезни, оправдывающие пропуск занятий. Слава, муж Майи, любил с ним беседовать. Папа успел порадоваться рождению сына Майи Антона.

Пенсию за выслугу лет и премии много лет папа клал на сберегательную книжку. Жили мы весьма скромно, зарплата врачей во все времена была очень невысокой, но книжку не трогали.

Умер он 6 мая 1960 года, а накануне работал. Вскрытие показало, что был инфаркт и что сердце было так обезизвествлено, что непонятно, как он жил. В больничном листе от 6 мая диагнозом стоял гастрит... На сердце он никогда не жаловался. Плохо было с ногами, ему запретили курить, и он, редко, правда, выпрашивал у Славы папиросы “Беломорканал”, сигарет тогда не было.

Папа очень много вложил в меня: ответственное отношение к работе, интерес к чтению, разного рода необыкновенным явлениям, людям. Он никогда не был пессимистом. На деньги с его сберкнижки мы смогли заплатить первый взнос за нашу кооперативную квартиру в 1966 году.

10.12.2002

Tags: мамины мемуары
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments